СТАТЬИ
Евро – еще не конец истории
(Еще раз о британском чувстве истории и совсем немного о письмах)

Rīgas Laiks, осень 2014
Замечательное единодушие, с которым жители Европы встретили введение общей валюты, сравнимо по своей интенсивности разве что с единодушием ужаса, охватившего Европу 11 сентября 2001 года. Притом, разумеется, что в первом случае Британия с энтузиазмом присоединилась к Европе и остальному миру (который, позволим себе добавить, был далеко не един в своем сочувствии к Америке в постигшем ее несчастье, не будем преувеличивать). Во втором же случае я бы назвал отношение британцев «умеренным равнодушием» (qualified indifference), «мера» которого значительно варьируется – от реакции Financial Times до реакции Sun и от реакции молодого человека, спешащего с толстым портфелем в Сити или из Сити, до реакции шофера такси, пытающегося уверить меня в том, что катастрофа, ожидающая Manchester United, неизбежна.

Что это? – спросим мы себя. Запоздалое желание избежать общей судьбы, политическая близорукость или традиционная британская косность? Полагаю, что ни одно, ни другое, ни третье. В 1915 году Уинстон Черчилль, дополняя определение, данное патриотизму доктором Сэмюэлом Джонсоном, сказал: «Обычно горячий патриот своей страны – это человек, не знающий ее истории». Однако британцу – настоящему британцу, я имею в виду, а, скажем, не горячему патриоту Саудовской Аравии, живущему в пятиэтажном особняке периода Регентства в Мейфэре, и не такой залетной птице, как пишущий эти строки, – не надо знать истории, он и так в ней (хотя таких, я думаю, не так уж много и становится все меньше). Я, кстати, просто завидую интеллигентным юношам из молодых и только что возникших стран – тут-то и надо «ловить момент» и заниматься их историей: полнота обеспечена, да и литературы пока никакой – садись и пиши, будешь первым и пока единственным историком, только бы время не упустить. Однако и здесь следует проявлять осторожность: один из таких горячих парней блестяще защитил докторскую в моем колледже и почти стал профессором в одном из британских очень новых университетов, но, увы, был с позором выгнан, когда оказалось, что страны такой пока нет (ничего, скоро будет!), он ее выдумал.

В Британии историзм – гораздо более чувство, чем знание. Да как же может быть иначе, когда в маленькой деревне в Кенте, состоящей из 25 домов, из которых три – пабы, стоят три обелиска с именами солдат, погибших в трех войнах: англо-бурской, Первой и Второй мировых. Это видишь с тех пор, как начинаешь видеть, и это не уйдет из твоего зрения, даже если потом 30 лет проведешь в Силикон-Вэлли. Поэтому, чтобы целиком и полностью принять Европу (а не просто быть в нее «принятым»), что-то должно будет произойти с твоим зрением, а не только с разумом.

Замечательно, что только в Англии совершенно чужие ей по рождению (и изначально по языку) люди становились историками, да не просто историками, а историками Англии. Так, не будет преувеличением сказать, что самыми крупными британскими историками были сэр Виноградов и сэр Льюис Нэмир (галицийский еврей Намеровский).

Но время идет быстро. Европа не хочет ждать, пока историзм уйдет из сердца британцев. А хотят ли ждать они сами? Или точнее будет спросить: могут ли они ждать?

Пока же они ждут, спорят, ругаются, клянут евро, превозносят евро, в обоих случаях приводятся более или менее банальные аргументы. Но и про-, и антиевропеисты забывают о том, что их собственный историзм (как рациональный, так и эмоциональный) уже давно подточен, размыт – и не Европой даже, а совсем наоборот. Чем же? Очень просто: Америкой. Британцы туда ездят и там живут, не превращаясь в американцев (но изредка становясь американскими писателями). Однако, в отличие от граждан некоторых стран третьего и трехсполовинного посткоммунистического мира, у них это никак не приводит к американизации. Или скажем так: за последние полвека британцы выработали удивительную американоустойчивость. Однако не будем забывать, что этому предшествовала по крайней мере двухсотлетняя вакцинация, которой не было ни у русских, ни у турок (прошу прощения у тех и других).

Но в том-то и дело, что с Европой у британцев совсем другая история и они не хотят, чтобы евро подвело под ней черту. Сейчас те из британцев, кто не хочет евро, боятся не столько потери суверенитета, сколько смешения своей истории с чужой. И это – лирика, а не политика! Более того, ведь речь идет об истории объединенной Европы, а не той, которая была, когда мы с вами родились. У объединенной Европы будет история с совсем другой историографией. Или, говоря точнее, история объединенной Европы будет бесписьменной. Нет, не ругайтесь, бесписьменной не в смысле «без письменности», как, скажем, история (Ирокезской) Конфедерации или Демократической Республики Мадагаскар, а в смысле «без писем» как одного из основных источников нашего знания об истории. Вся британская история, включая историю Британии «в Европе», так сказать, – это прежде всего письма. Она эпистолярна по самой своей сущности. Но заметьте, сам феномен письма сводится, прежде всего, не к сообщению, не к коммуникации, а к потребности написать, записать сначала для себя и только потом для другого. Но в Англии XVII–XIX веков письмо было способом жизни определенной части населения, и сам британский историзм, то есть «жизнь в истории», есть жизнь в такой истории, которая самим тобой и пишется или читается, и она твоя, эта история, только потому, что ты ее можешь продолжать и дальше читать, писать или, если ты историк, изучать по написанному. Но помни: не с тебя эта история началась, хотя, может статься, на тебе она закончится. Другие найдут другой «способ жизни», не спросив у тебя совета и без боязни остаться без вчерашнего дня. Однако в Англии даже те, кто совсем не знает ее истории (и оттого еще более патриотичны), знают, что история есть – есть более, может быть, чем в любой другой европейской стране. Я думаю, что среди противников Европы и ненавистников евро есть немало людей среднего возраста, не написавших своей рукой ни одного письма, но знающих из рассказов своих матерей, как те ждали писем от мужей, воевавших в Европе во Вторую мировую войну.

Да, письмо, посланное по e-mail, не то что написанное твоей рукой. Но ведь и Европа, откуда британские жены и матери ждали писем со штампом военной почты, тоже давно уже не та Европа! Неудивительно поэтому, что британцы, негодующие на постоянное вмешательство Европы в их дела (от химических удобрений до законодательства), хотя и негодуют, но терпят, а с введением евро упорно не хотят мириться, ибо оно для них равноценно вмешательству в их историю. И даже если приводимые Блэром и Брауном экономические доводы вполне убедительны, они бьют мимо цели, потому что для антиевропейцев евро – это символ конца их истории, отдельной от истории Европы. Да посудите сами, с банкнот больше не будут на вас глядеть ни сэр Кристофер Ренн, ни сэр Исаак Ньютон, ни Майкл Фарадей. И дело не в том, что все трое британцы, а в том, что они глядят только на британцев, этим продлевая их историю. И даже если через четверть века на тех же британцев с будущих евробанкнот будут глядеть Блэр и Браун, великие присоединители Британии к Европе, то молодые люди следующего поколения не только не вспомнят, кто такие эти Блэр и Браун, но, боюсь, давно забудут, кто такие Ренн и Фарадей (будем надеяться, что Ньютону повезет, ибо с историей в нынешних английских школах все хуже и хуже).

Сейчас оказывается, что немало противников евро настроены проамерикански. В самом деле, такие понятия, как «государственный суверенитет», «национальный суверенитет», уже давно стали политико-юридическими фикциями и скоро займут свое достойное место в ряду историко-культурных анахронизмов вместе с классовой борьбой Маркса и эдипальностью Фрейда. Но не будем поддаваться телячьему евроэнтузиазму. Ведь пройдет время, и такие понятия, как «объединенная Европа», «права человека» и даже «свободный рынок» (не ужасайтесь, пожалуйста!), ждет та же судьба. Однако вернемся к «евроденьгам» в Британии.

Неделю назад мне случилось излагать эти соображения одной очаровательной молодой даме с двойной фамилией (double-barrelled name) – не пугайтесь, так здесь бывает, в особенности если у вас дом в Гринвиче и еще один с парком в Эссексе. Она, как и вся ее семья, антиевропейка, хотя работает в Берлине на американский «Сити-Банк», так что все у нее в порядке. «Господи, не думаете же вы всерьез, что вся наша кутерьма с евро – это политика! – восклицала моя собеседница. – Это чистая эстетика; чувство своей истории, которое вы великодушно приписываете моим соотечественникам, уже давно осталось достоянием немногих, получивших настоящее образование. А с образованием у нас сейчас гораздо хуже, чем в Европе, нечего греха таить. Наши молодые антиевропейцы, тупые жлобы (yobbo) из Сити, просто боятся, что на европейском фоне окажутся совсем уже полными идиотами. Поэтому мой папа, генерал-лейтенант в отставке и ярый антиевропеец, послал обоих моих братьев учиться в Гарвард, а не в Оксфорд или Кембридж».

В одном она, безусловно, права. Элементарная эстетическая интуиция может появиться спонтанно, без особого образования. А развитое эстетическое чутье уже предполагает образование, и не какое-нибудь, а самое настоящее. Давайте пофантазируем немного. Живи сейчас покойный лорд Байрон, он, безусловно, был бы проевропейцем, не говоря уже об Оскаре Уайльде. Диккенс, я думаю, тоже – да еще и с сильным проамериканским уклоном. С Томасом Харди дело будет посложнее – он был так кровно связан со своей местной (Дорсет, Сомерсет) историей. Джордж Бернард Шоу долго бы колебался (он любил колебаться): слишком уж далека объединенная Европа от его социального идеала, которым одно время был, конечно, Советский Союз. Но опять же, главным во всех этих примерах остается эстетика. А вот с Уинстоном Черчиллем дело было бы много проще: никакой эстетики, проблема британского отношения к «новой» Европе (не будем забывать, что для него это была Европа де Голля и Аденауэра) – это история, обращенная в политику. Оттого он был бы «за», но при условии, что политическим лидером объединенной Европы будет британский политический лидер. Но какой? Не Блэр же (Блэра он бы без особого энтузиазма выдвинул на должность мэра Лондона, от партии консерваторов, конечно). Но хватит фантазий. Пока Блэр – не мэр Лондона и не лидер объединенной Европы. Владелец овощной лавки в соседнем со мной доме, пакистанец Юсуф, проевропеец, клянет местный налог, надеясь, что в евро ему будет легче его платить (его экономическая эрудиция примерно равна его исторической осведомленности). Его сосед, владелец магазина сувениров, ливанец Ахмед, считает, что раз фунту не удалось стать туристической валютой, то пусть уж лучше будет евро. Мой университетский коллега на свое исследование о неравноправии женщин в университетах Судана твердо рассчитывает получить грант в евро от Европы. Пока договоримся: евро – это символ неотрефлексированного политического самосознания сегодняшнего жителя Европы.